Мне 37, и старость уже рядом: честный разговор без прикрас

Страх жил в той комнате вместе с умирающей бабушкой. Она не теряла рассудка, память не подводила её до самого конца, но пространство вокруг наполнилось чем-то новым.

Это было не просто изменение запаха, неизбежное для лежачего больного, который давно не вставал с постели. К привычному духу болезни прибавилось нечто иное — словно открылось четвертое, скрытое и пугающее измерение.

Её кровать стояла в зале, который мы всегда называли «большой комнатой». Моё рабочее место было оборудовано прямо у изголовья.

Я засиживалась за компьютером до глубокой ночи, погружаясь в курсовые проекты, но эти часы не становились временем для разговоров с ней.

Мешала не только занятость, но и первая влюбленность. В тот момент я напоминала Ольгу Берггольц, которая в своих блокадных записях уделяла больше внимания взглядам и движениям Георгия Макогоненко — человека, ради которого она позже ушла от мужа, — чем описанию окружающего голода и ужаса.

Телевизор вне пространства

Иногда мне кажется, что мне семь лет: я лежу рядом с бабушкой, а телевизор монотонно бормочет что-то на фоне.

А иногда мне тридцать семь, и я включаю новости в пустой квартире просто чтобы заглушить тишину и одиночество. Из динамиков доносится голос диктора: «Правительство утвердило план действий, направленный на устойчивый рост продолжительности и качества жизни граждан старшего поколения...»

В семь лет телевизор транслировал лишь два канала. Я плохо понимала логику второго, поскольку передачи казались одинаковыми, а мультфильмы показывали слишком редко.

Но даже в воображаемом 2026 году телевизор продолжает свою бесконечную речь:

«Третий этап предполагает создание условий для раскрытия личностного потенциала пожилых и вовлечения их в общественную жизнь...».

Я понимаю, что не останусь вечной девочкой. Рано или поздно я постарею, заменю контактные линзы на очки, буду включать телевизор и в ритуальном молчании садиться перед экраном, внимая голосу, который вещает вне времени:

«Четвертый приоритет касается развития социальных сервисов для этой категории граждан, а пятый нацелен на улучшение их финансового благополучия...».

Европейская старость и российские реалии

Раньше, глядя в тот же ящик с двумя каналами, я поражалась зарубежным фильмам. Там европейские пенсионерки на свои пенсии путешествовали по миру, фотографировались у достопримечательностей, носили огромные солнцезащитные очки и узкие джинсы на худых фигурах.

Почему бы и нет? В бассейне, который я раньше посещала, существовала программа «Московское долголетие» — по воскресеньям там бодро плавали пожилые женщины.

Я ловила себя на мысли: вот бы отправить туда мою бабушку. Не ту, полупарализованную в конце жизни, а другую — ту, что ушла слишком рано, но до последних дней ходила со мной в лес за грибами.

Хотя, возможно, по своей деревенской привычке она бы сочла такие занятия пустой тратой времени.

Вероятно, всё это придет. Сначала в столице, потом, как медленно текущая вода, распространится по всей России. Наши бабушки, мягкие и податливые, словно тесто, с тонкими седыми волосами, тоже начнут «реализовывать личностный потенциал».

Но даже при таком раскладе мы не перестанем бояться старости.

Лицо поэта: Ахматова, Цветаева и неизбежность увядания

Когда я была юной, некрасивой и жестокой — как бывают все юные и некрасивые, — я увидела фотографию Анны Ахматовой в преклонном возрасте.

Меня поразил контраст: между этой полной женщиной и смертельно изящной фигурой с портрета работы Пикассо лежала пропасть.

Толстая старуха не вязалась в голове с образом поэта, она не могла быть автором «Реквиема». Из-за этого я надолго охладела к поздней Ахматовой и её главному произведению.

Проще было любить Цветаеву, которая так и не вошла в эту страшную реку под названием старость.

Мне тридцать семь. Через три десятилетия я неизбежно стану старой (и, скорее всего, полной).

Тридцать лет назад я была серьезной первоклассницей с прямым взглядом, но мне до сих пор кажется, что та девочка мне ближе, чем будущая старуха, в которую я превращусь.

Мое детство, девяностые с их бедностью и закопанными в землю секретиками, находятся рядом — стоит лишь протянуть руку. А то, что впереди, туда смотреть не хочется.

Асимптота жизни: рука старухи на полустанке

Однако старость уже протягивает ко мне руку. Как та старуха на полустанке:

— Бери помидоры, деточка, сама растила.

В этой незнакомке не чертами лица, но тем самым четвертым измерением запаха проступает моя бабушка. Та, с которой я начала этот рассказ и от которой меня снова унесло слишком далеко, как уносило и при её жизни.

Рука дрожит и приближается, но не касается одежды («асимптотически», как любила говорить я во время учебы на химфаке).